...1537-й год.

Франция.

Днями доктор Мишель Нострдам (лат. — Нострадамус) лечил людей, а ясными вечерами и долгими ночами пытался угадать по звездному небу судьбы государств, государей и людскую печальную судьбу. Средние века — время бесконечных войн, восстаний феодалов, моровых поветрий... Что же пытался разглядеть провидец-астролог в глубине не наступивших еще времен? Вела ли его мечта о будущем лучшем устройстве мира? Томился ли он мыслями о грядущих переменах? Думал ли он о том, что рай, утраченный в самом начале жизни людьми, по законам божественного Космоса, по кругообороту мироздания, еще мог наступить когда-нибудь на Земле? Путь блужданий, путь по звездам в неведомое и неизреченное...

В тот год, 1537-й, исполнилось ему тридцать четыре. Самый расцвет человеческой жизни. Впоследствии, в 1555-ом году, он напишет в «Малом Апокалипсисе» сыну своему Цезарю: «...все, чему надлежит произойти в будущем, еще зыбко и неотчетливо, но все направляется всемогуществом Бога, который вдохновляет нас не вакхическим ужасом и не лимфатическим движением, а астрономическими эффектами...

Я часто предсказывал, что именно произойдет, задолго до того, как предвидение сбывалось, включая грядущие события в заранее указанных мною странах и местностях и объяснял случившееся Божественной мудростью и вдохновением; но несмотря на это, я готов был вырвать язык у моего пророческого дара: я не хотел, чтобы моя способность к прозрению нанесла бы вред не только настоящему, но и будущему; ведь если искренне поведаешь о том, что случится в близких и далеких временах, то современные нам королевства, церкви, религии и мировоззрения нашли бы, что предвиденное настолько противоречит их идеалам, что они прокляли бы грядущие века, если бы знали всю правду о них наверняка».

И все-таки он пересилил себя, свои колебания и сомнения и облек предвидения в затемненные и не всем доступные образы и слова.

Обо всем это Воеводин вспомнил во вторую свою тюремную ночь, глядя в зарешеченное окно на далекие и непостижимые созвездия, на которые смотрел безлунными, темными ночами пятьсот лет назад неправдоподобно прозорливый человек. Как мог разглядеть он из такой дальней дали и заснеженные просторы России, и то, что в октябре там вспыхнет революция; как он мог увидеть Германию времен Гитлера и итальянского дуче Муссолини, повешенного партизанами за ноги, и неведомого третьего правителя загадочной, варварской, снежной страны (т.е. Сталина), и события, надвигавшиеся сейчас в Нью-Йорке, в городе — центре содомитского греха?

Погибнут сады, обступившие город,

С домами подобием горных вершин,

Раскиданы трупы разбитых моторов,

Волной ядовитой мосты сокрушит.

Воеводин все еще едва передвигался по камере, еще не мог долго держаться на ногах; тело болело, кости ныли от не утихающей боли, руки подрагивали от неуверенности в своих силах, голову схватывали судороги; и все-таки, прислонясь боком к стене и обхватив саднящими пальцами железные стояки и перекладины решетки, он вглядывался в раскинувшиеся на воле в безбрежном Космосе звездные миры и чувствовал, как шла через них связующая и единившая времена и пространства информация от Экклесиаста, пророка набиравшего силу Израиля, к провидцам-астрологам рассыпавшейся по континентам диаспоры, к тому же Мишелю Нострдаму и от него к самым последним, новейшим временам.

Воеводин ждал удара, ждал неслыханного грома, который обежит волной и прерии Юга, и горы Запада, и промышленные центры Востока, встряхнет сельскую глубинку и по-провинциальному тихий Белый дом; ждал вспышки во много тысяч раз ярче солнца, которая сожжет современный Содом-и-Гоморру — финансовую столицу мира Нью-Йорк и высветит по всей Америке и пышность богатства и захолустную убогость нищеты. Все это засвидетельствует, что ядерный холокост, начатый в Хиросиме, продолженный в Нагасаки и возродившийся вновь в Персидском заливе, вернется к своим истокам, туда, откуда и вышел, — в Америку. Это знал еще древний мудрец Экклесиаст, сказавший: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». И верно, ведь были когда-то сожжены огнем с неба Содом и Гоморра. Потом были новые Содомы и Гоморры. И снова надвинулось их повторение, предсказанное Мишелем Нострадамом еще в то время, когда на острове, названном уже в гораздо более поздние времена Манхэттеном, стояли убогие индейские вигвамы и бродили по лугам бизоньи стада. В древние и в средние века мудрецы знали, а что же начавшие и продолжившие холокост правители? Не знали, не ведали, не чуяли, что то, что сотворено было ими в чужих краях, повторится и на их земле? Это о них было сказано еще в Евангелии: «Слухом услышите и не уразумеете; и глазами смотреть будете и не увидите».

Все сроки, когда можно было увидеть и услышать, прошли, и предотвратить неминуемое уже стало невозможно. Вот он и пробил этот час! В чудовищном просветлении Воеводин увидел и Содом и Гоморру, и Хиросиму, и Нагасаки, и Звезду Полынь, всколыхнувшую Персидский залив, и чувствуя, что приближается минута нового Содома-и-Гоморры, нового Апокалипсиса, зажал ладонями уши и закрыл глаза.

Что было, то и будет...

+ + +

И грянул гром. И молнии засверкали.

И не с неба, а с земли.

И туча вспухла не на небе, а на земле, вспыхнула все ослепляющим и испепеляющим комом.

Началось по периметру города, окруженного садами. Как и предвидел Нострадм. Точно поднятые вырвавшимся из-под земли огненным смерчем рухнули окраинные дома и, вмиг опаленные и обугленные, поднялись и, разметанные в воздухе с тучами пыли, закружились обнявшие город сады. Кровавое зарево вздыбилось во многих местах, и грибовидные черно-белые облака, втягивая в себя все живое и неживое, вздыбились над окрестностью. Волны взрывов неумолимо пронеслись по земле, все сметая на своем пути, и те, что ринулись к центру города, сносили до основания высившиеся, словно утесы, дома, и там, где проходила такая волна в скоплении домов, зазмеились извилистые, как просеки, бреши.

Как ответ на окраинные взрывы, полыхнуло в центре. Словно карточные, рухнули на Уолл-стрит высотные дома. Неведомая сила поднимала ввысь еще пытавшиеся куда-то бежать машины; они крутились, падали, переворачивались, подпрыгивая, вспыхивая, и сгорали дотла. Скрежетало и калилось до краснины железо, трещал скрепленный сталью бетон, а стекла и пластик плавились, спекаясь в комья. Горели улицы и тротуары, горел, как напитанный бензиновыми парами, воздух, и там, где бушующее пламя вылизывало его, оставалась щемящая, ничем не заполненная пустота. Половина того, что стояло на земле, провалилось в выгоревшее подземелье; половина, засасываемая разреженной пустотой, поднималась вместе с огнем и дымом в расхристанную, разверзшуюся вышину, где клубилось в грибовидном, нашпигованном молниями верхотурье перемешанное неживое, умервщленное крошево.

И с окраин, и с враз изредившегося Манхэттена, будто гигантские, зародившиеся где-то в океане цунами, волны, напитанные разрушительной силой, точно направляемые из одного центра, хлынули к берегам Гудзона широкой и тихой, окутанной легким туманцем реке. Дрогнули и повалились пристани, вскипела вода, ломая и круша теплоходы и катера, корежа яхты и моторные лодки. Ажурные, на бетонных опорах железнодорожные и автомобильные мосты, вспыхнув и скручиваясь то в гармошку, то в спираль, усеяли своими телами бурлившую водоворотами воду и, оплавленные вихревым пожаром, охваченные зелеными ядовитыми огоньками, зловеще светились в предрассветной мгле.

И люди, как плазма, таяли в огненных этих вихрях, как будто в их телах не было ничего, кроме мягкой, легко растоплявшейся плоти, — лишь от немногих оставались обугленные останки костей; а те из жителей, что были втянуты в эпицентры бури и огня, исчезали без следа, лишь молекулы, дробясь на атомы, и атомы, расщепляясь на кварки, возносились к разгневанным на людей небесам; да местами на уцелевших чудом стенах обозначались оплавленные очертания вздыбленных в ужасе человеческих тел. Молекулы, атомы, кварки и тени — вот и все, что оставили от живых существ ядерные взрывы. Выжившие же потерянно бродили по оставшимся не разрушенным местам, шли, как оглушенные и ослепшие, шли, не зная куда, — сознание медленно возвращалось к ним. Но лучше бы вовсе оно не возвращалось, — кругом вместо домов грудился сплошной лом, не стало ни улиц, ни площадей. И на уцелевших зданиях лежала печать нежити и запустения; в них незримо притаилась ядерная смерть; несли ее в себе и те, кто вышел из этого безумия живым.

Мысленным зрением Воеводин увидел, — минуя обгоревшие, вырванные с корнем сады, из города вышла сниклая группка людей, мужчина и несколько женщин. (Лот и его дочери, — подумалось ему.) Приотставшая, седая, прихрамывающая женщина остановилась в изнеможении, оглянулась и застыла в безмолвии и ужасе — в волосах у нее белела соль, лицо белое от пыли, словно от соли, да и вся она была присыпана белой пылью, похожей на соль; женщина стояла прямая, как соляной столп, и смотрела обезумевшими глазами на то, что осталось от ее родного города Нью-Йорка — нового Содома-и-Гоморры.

Что было, то и будет...

Сказано не нами.